Научно-образовательный и проектный центр «Тарковский. Контексты» приглашает на очередное заседание дискуссионной площадки «Приближаясь к Тарковскому». В программе – просмотр и обсуждение фильма «Каток и скрипка» (1960). Заседание пройдет 24 мая в 15:00 в университетской «Точке кипения» (Ермака, 37/7, аудитория 110).
«Поэзия вещи родится только тогда, когда она будет правдива и фактурна. Они и слов-то почти не говорят в картине. Нам ведь главное – это среда. Соотношение среды с жизненно правдивыми характерами должно создать ту условность, о которой я говорил. Мы привыкли видеть условность как нечто непонятное, я же свою условность вижу земной. Я свою концепцию готов доказывать всюду. Я не вижу иначе».
«Здесь, по существу, происходит трагедия. Он потрясен, что мальчик не пришел, и этот мир для него закрылся».
«Взгляд на кинематограф как на действие. Во всем фильме 35 фраз».
А. Тарковский о фильме «Каток и скрипка»
«…Тарковский как режиссер начал с пробы мира детской доверчивости. Его дипломная работа, сделанная в 1960 году на «Мосфильме» вместе с молодым оператором В. Юсовым и с композитором В. Овчинниковым ‹…› и озаглавленная “Каток и скрипка”, отчасти предвосхитила фильм Михаила Калика “Человек идет за солнцем”: такой же розовый мальчик, путешествующий по такому же розовому городу, такие же цветные стеклышки, в которые город кажется сказочным, и в общем – пасхальная идиллия. Но уже что-то иное смутно брезжит в интонации Тарковского: и тени у него глубже и резче, и самый пейзаж то расколот зеркалами на осколки, то опрокинут в луже, и лицо мальчика не ангелоподобно, а острохарактерно, и сам этот мальчик, бегущий по пустой площади, похож на перепуганного воробышка, и его тонюсенькая скрипка тревожно контрастирует с огромным красным асфальтовым катком (мальчик дружит с рабочим, “хозяином” катка)...
В фильме Калика, если вы помните, люди встречаются, все сходится по сюжету, все завершено, – у Тарковского встречи срываются, и неясный драматизм угадывается за иллюзией. По закону психологической компенсации Калик, человек, которого судьба сполна наградила лишениями и страданиями, создает фильм умиротворенно-сказочный; Тарковский же ищет совсем другое – он должен скомпенсировать беспокойство, оставшееся там, внутри, и рождественский сюжетец в его руках опасен, как неразорвавшаяся граната.
У Калика инвалид войны и мальчик душевно лечат, утешают друг друга.
У Тарковского мальчик бередит взрослого, точит его расспросами: “Ты был на войне?... Ты был на войне?”
Военная тема уже летала в воздухе».
Аннинский Л. Шестидесятники и мы. М.: Киноцентр, 1991
«…Во всяком случае, есть сознательное жертвование “вербальным планом” (Тарковский сам отмечал, что в фильме всего 35 фраз).
Во имя чего принесена эта жертва?
…ответ напрашивается сам собой – во имя изображения (не случайно оператор Юсов назвал фильм “импрессионистическим”) – здесь действительно будущий Тарковский. Но, в то же время, приоритет изображения над словесным оформленным содержанием в кино – это не открытие Тарковского, а достижение целой эпохи европейского, в первую очередь, кинематографа. Как бы мы ни искали и сколько бы ни находили отличий между изобразительностью в “Красном шаре” Ламориса и “московской эстетикой” Тарковского, они не столь существенны, чтобы “Каток и скрипку” можно было назвать уникальным явлением. И все-таки этот фильм уникален.
‹…›
Из всех “впечатлений” детства и, возможно, юности (периода духовного и интеллектуального становления, который, в общем-то, и является сюжетом “Катка и скрипки”), наверное, самым значительным для Тарковского были стихи отца. Если ‹…› посмотреть на “Каток и скрипку” сквозь поэтическое творчество Арсения Тарковского, то становится очевидным многообразные “соответствия”, причем можно говорить о различных планах этих “соответствий”…
Первое, бросающееся в глаза: “импрессионизм” Тарковского в этом фильме буквально вырастает из стихов отца. ‹…› Взгляд Тарковского останавливается на тех же деталях, нюансах и оттенках, данных таким видением, что сквозными нотами звучат в стихотворениях отца: “призрачность”, и “прозрачность” мира, “неуловимость”, “смена” его и “обличья”, “зеркальность” – гроза или дождь, придающие этой зеркальности особый блеск. ‹…› Человек здесь – не сторонний наблюдатель и не активный участник, а “интуит”, способный, во многом бессознательно, проникнуть в загадочное существо мира и фантастически преобразиться. При всем том, что рисунок персонажа “Катка и скрипки” во многом обусловлен внешними и внутренними объективными факторами, содержание образа включает в себя и момент интуитивного постижения мира. Нужно отметить, что практически все “импрессионистические” картины и планы фильма мы видим глазами мальчика, воспринимая окружающее в соответствии с глубиной, широтой, ритмом его взгляда, безусловно, разрушая будничный автоматизм во имя интуитивной непосредственности.
Миловзорова М. «Каток и скрипка» — к проблеме феноменологии творчества Андрея Тарковского // Феномен Андрея Тарковского в интеллектуальной и художественной культуре. Иваново: Талка, 2008.
«…Никогда Андрей Тарковский не будет относиться к искусству как к ремеслу, развлечению или источнику дохода. Всегда оно будет для него не только делом собственной жизни, но и вообще делом для всей жизни, деянием. Это высокое уважение к искусству впервые он выразил в короткометражном детском сюжете. Не только рабочий парень, но даже дворовый хулиган, который радостно и хищно открывает футляр оставленной на катке скрипки, оробеет перед этим чудом культуры, вместилищем неведомого. Пусть это явная условность, но она восходит к благоговению Тарковского перед искусством.
…И молодой рабочий парень с незнакомым дотоле уважением взглянет на маленькую детскую скрипочку с замысловатым рисунком эльфов и, притихнув, будет слушать игру своего нового друга, уже не стесненную стуком метронома, но дисциплинированную им. И если рабочий человек гордился когда-то мозолями на руках, то он с пониманием взглянет на мозоль, натертую скрипкой на подбородке маленького “музыканта”. Так же инстинктивно, молча, как мальчик понял смысл труда и цену хлеба, он поймет в эти мгновения великий труд и великую силу искусства. Поймут оба и захотят скрепить свое взаимопонимание самым простым, житейским образом: совместным походом в кино на старого “Чапаева”.
А потом случится непоправимое: строгая мама, которая не вникнет и ровно ничего не поймет в значительности и важности случившегося, просто запрет маленького музыканта на ключ, и девушка уведет ничего не понимающего, обиженного и разочарованного водителя катка в кино. Разыграется одна из тех малых – но и больших – невидимых глазу драм, которые надолго ранят человеческую душу.
...В этом небольшом фильме, где молоды были все – авторы сценария, режиссер и оператор Вадим Юсов, который надолго станет соратником Тарковского, – очевидны сейчас как общие поиски кинематографа, так и индивидуальность создателей. Может быть, поэтому он сохранил свою свежесть.
Очень может быть, что “детский” сюжет фильма был небезотносителен к поголовному увлечению кинематографистов тех лет: к “Красному шару” Альбера Ламорисса… Но, наверное, не случайно и то, что от лирико-романтической фантазии Ламорисса перпендикуляр был опущен в середину бытовой и даже социальной жизни. Слишком насущны были происходившие перемены, да и Тарковский, как бы индивидуален он ни был, останется навсегда человеком общественным. История мужчины и мальчика, рабочего и “художника”, разыгранная пока что “перстами робких учениц”, как ручей в реку, впадает в общий поток переходного времени. Портрет времени узнаваем на всех уровнях фильма.
Не будучи еще никем – не будучи еще тем спорным, но знаменитым Тарковским, заявившим о своей индивидуальности, – он вел себя точно так же, как будет вести себя всю жизнь. Непримиримо, недипломатично, напролом отстаивая свои взгляды на кино. И это было не только свойством характера, “неудобного” во всех отношениях, но и свойством дарования, способного лишь на то, на что оно способно. Полгода проработав над сценарием, он знал, что должно быть на экране, и уже тогда добивался этого без колебаний. Сами по себе актеры его не слишком интересовали, как не будут интересовать и потом. Но видению своему он не мог бы изменить даже добровольно, а оно уже складывалось, проклевывалось, как острый кончик листа из почки.
«Пробы плохие, – сказал он своим оппонентам (речь шла об актерских пробах взрослых), – а что касается концепции, то ее я высказал и буду отстаивать до конца, а иначе получится сюсюканье и басня, нужна не басня, а правда... Дело не в актерах, а в концепции, в принципиальном взгляде. …Я не могу говорить языком каноническим».
…Как все молодые люди, вошедшие в искусство на рубеже шестидесятых, Тарковский отдал, разумеется, дань общим для всех вопросам и злобе дня. Но на самом деле путь его пролегал иначе, чем у многих других – у Чухрая или Хуциева. Еще неосознанно, не зная этого, он стремился к своей правде и к своему языку. Немало воды утечет, пока он выскажет это ”свое” без обиняков. Но уже в этом преддверии оно было заложено, посеяно.
Вот почему “Каток и скрипка” – детский короткометражный фильм – по праву входит в “кинематограф Тарковского”».
М.И. Туровская «7 1/2»
